Пережил я примерно то же, что, если верить книгам, переживают после своей инициации приобщившиеся к дзэн-буддизму. Для этого мне нужно было пропитаться отвращением к знанию,..
У меня не было бы ни минуты душевного покоя, если бы он остался без вашего попечения и влияния. Я поговорю с ним перед отъездом о его..
А на другой день за обедом досказал: оттого мы ничего не знаем, что и узнавать, должно, нечего. А тебе к чему нужно знать? А я сказал -- да, а жить-то как же?..
/...А значит никто никого не обидел, литература продолжается...
М. Зощенко/
МНОЙ ОВЛАДЕЛО БЕСПОКОЙСТВО
На конференции я оказался случайно. Меня пригласил юморист Эмиль Дрейцер. Показательно, что сам Дрейцер участником конференции не был. То есть имела место неизбежная в русской литературе доля абсурда. Сначала ехать не хотелось. Я вообще передвигаюсь неохотно. Летаю - тем более... Потом начались загадочные разговоры: - Ты едешь в Калифорнию? Не едешь? Зря... Ожидается грандиозный скандал. Возможно, будут жертвы... - Скандал? - говорю. - Конечно! Янов выступает против Солженицына. Цветков против Максимова. Лимонов против мировой цивилизации... В общем, закипели страсти. В обычном русском духе. Русский человек обыкновенный гвоздь вколачивает, и то с надрывом... Кого-то пригласили. Кого-то не пригласили. Кто-то изъявил согласие. Кто-то наотрез отказался. Кто-то сначала безумно хотел, а затем передумал. И наоборот, кто-то сперва решительно отказался, а потом безумно захотел... Все шло нормально. Поговаривали, что конференция инспирирована Москвой. Или наоборот - Пентагоном. Как водится... Я решил - поеду. Из чистого снобизма. Посмотреть на живого Лимонова.
ЗАГАДОЧНЫЙ ПАССАЖИР, ИЛИ УРОКИ АНГЛИЙСКОГО
В аэропорту имени Кеннеди я заметил Перельмана. Перельман - редактор нашего лучшего журнала "Время и мы". Перельман - человек загадочный. И журнал у него загадочный. Сами посудите. Проза ужасная. Стихи чудовищные. Литературная критика отсутствует вообще. А журнал все-таки лучший. Загадка... Я спросил Перельмана: - Как у вас с языком? - Неплохо, - отчеканил Перельман и развернул американскую газету. А я сел читать журнал "Время и мы"... В Лос-Анджелесе нас поджидал молодой человек. Предложил сесть в машину. Сели, поехали. Сначала ехали молча. Я молчал, потому что не знаю языка. Молчал и завидовал Перельману. А Перельман между тем затеял с юношей интеллектуальную беседу. Перельман небрежно спрашивал: - Лос-Анджелес из э биг сити? - Ес, сэр, - находчиво реагировал молодой человек. Во дает! - завидовал я Перельману. Когда молчание становилось неловким, Перельман задавал очередной вопрос: - Калифорния из э биг стейт? - Ес, сэр, - не терялся юноша. Я удивлялся компетентности Перельмана и его безупречному оксфордскому выговору. Так мы ехали до самого отеля. Юноша затормозил, вылез из машины, распахнул дверцу. Перед расставанием ему был задан наиболее дискуссионный вопрос: - Америка из э биг кантри? - просил Перельман.
Ближе к середине книги, Феррарис переходит от мобильника к дискуссии на темы, которые особо занимали его в последние годы, среди них, полемика со своими учителями, - от Хайдеггера (Heidegger) до Гадамера (Gadamer) и Ваттимо (Vattimo), - по поводу постмодернизма в философии. Он не соглашается с тем, что существует лишь интерпретация фактов, а не сами факты, и яростно отстаивает познание 'adaequatio', то есть, как отражение природы. Бедный Рорти (Rorty)! Естественно, со множеством нюансов, но, к сожалению, я не в состоянии уследить за тем, как Феррарис выстраивает шаг за шагом особую концепцию реализма, которую он именует 'слабым текстуализмом'.
Как переходят от мобильника к вопросам об истине? Делая различие между предметами физическими (такими как стул или вершина Монблана), мысленными (например, теорема Пифагора) и социальными (Конституция или необходимость платить по счету в баре). Две первых разновидности предметов существуют также вне пределов нашего волеизъявления, в то время как третья начинает, скажем, 'действовать' только после того, как происходит определенная запись, регистрация.
И поскольку Феррарис пытается выстроить некую 'натуральную' форму этих социальных записей, мобильник предстает в качестве универсального инструмента любой записи.
Было бы интересно поспорить со многими утверждениями этой книги. Например, с теми страницами, которые посвящены различиям между записью (а таковой является любая выписка из банка, любой закон, любой сбор сведений личного характера) и коммуникацией.
Идеи Феррариса по поводу записей крайне интересны, а вот его мысли по поводу коммуникации всегда отличались несколько общим характером (словно он купил их в 'Икее', если использовать против него сравнение из написанных им же самим когда-то памфлетов). Но отведенное этой колонкой пространство не позволяет мне пускаться в детальные философские размышления. Кто-то из читателей спросит себя, а стоило ли размышлять о мобильном телефоне, чтобы в итоге прийти к выводам, которые можно было сделать точно также исходя из концепций письма или 'подписи'.
