дную чашку освободитель Америки Лафайет, так в Консьержерии из оловянной кружки пил наимужественнейший поэт Андрей Шенье - были, кроме личного изящества костяка - физическая т..
Глава первая
Два мира
Я начну свою историю с одного происшествия той поры, когда мне было десять лет и я ходил в гимназию нашего города...
The flowers bloom, their sepals breath with passion.
The colored petals are desirable. The tints’
Magnificence is far beyond expression...
...И остался я без работы. Может, думаю, на портного выучиться? Я
заметил - у портных всегда хорошее настроение...
Встречаю Логинова с телевидения.
- Привет. Ну, как?
- Да вот, ищу работу.
- Есть вакансия. Газета "На страже Родины". Запиши фамилию - Каширин.
- Это лысый такой?
- Каширин - опытный журналист. Человек - довольно мягкий...
- Дерьмо, - говорю, - тоже мягкое.
- Ты что, его знаешь?
- Нет.
- А говоришь... Запиши фамилию. Я записал.
- Ты бы оделся как следует. Моя жена говорит, если бы ты оделся как
следует...
Между прочим, его жена звонит как-то раз... Стоп! Открывается широкая
волнующая тема. Уведет нас далеко в сторону...
- Заработаю - оденусь. Куплю себе цилиндр...
Я достал свои газетные вырезки. Отобрал наиболее стоящие, Каширин мне
не понравился. Тусклое лицо, армейский юмор. Взглянув на меня, сказал:
- Вы, конечно, беспартийный?
Я виновато кивнул.
С каким-то идиотским простодушием он добавил:
- Человек двадцать претендовало на место. Поговорят со мной... и больше
не являются. Вы хоть телефон оставьте.
Я назвал случайно осевший в памяти телефон химчистки.
Дома развернул свои газетные вырезки. Кое-что перечитал. Задумался...
Пожелтевшие листы. Десять лет вранья и притворства. И все же какие-то
люди стоят за этим, какие-то разговоры, чувства, действительность... Не в
самих листах, а там, на горизонте...
Трудна дорога от правды к истине.
В один ручей нельзя ступить дважды. Но можно сквозь толщу воды
различить усеянное консервными банками дно. А за пышными театральными
декорациями увидеть кирпичную стену, веревки, огнетушитель и хмельных
работяг. Это известно всем, кто хоть раз побывал за кулисами...
... И всегда среди множества монахов и учеников, ревностных в благочестии и равнодушных, постников и чревоугодников, всегда среди многих, что приходили сюда, жили и умирали, был тот или иной единственный и особенный, один, которого любили все, или все боялись, один, казавшийся избранным, один, о котором еще долго говорили, когда современники его бывали забыты. Вот и теперь в монастыре Мариабронн было двое единственных и особенных, старый и молодой. Среди многих братьев, наполнявших дортуары, церкви и классные комнаты, было двое, о которых знал каждый, на которых обращал внимание любой. То был настоятель Даниил, старший, и воспитанник Нарцисс, младший, который совсем недавно стал послушником, но благода ря своим особым дарованиям, против обыкновения, уже использовался в качестве учителя, особенно в греческом. Оба они, настоятель и послушник, снискали уважение в монастыре, за ними наблюдали, они вызывали любопытство, ими восхищались, и им завидовали, а тайно и порочили. Настоятеля любило большинство, у него не было врагов, он был полон доброты, полон простоты, полон смирения. Лишь ученые монастыря прибавляли к своей любви нечто от снисходительности; потому что настоятель Даниил, хотя, быть может, и святой, однако ученым не был. Ему была свойственна та простота, которая и есть мудрость: но его латынь была скромной, а по-гречески он вообще не знал. Те немногие, что при случае слегка посмеивались над простотой настоятеля, были тем более очарованы Нарциссом, чудо-мальчиком, прекрасным юношей с изысканным греческим, рыцарски безупречной манерой держаться, спокойным проникновенным взглядом мыслителя и тонкими, красиво и строго очерченными губами. За то, что он великолепно владел греческим, его любили ученые. За то, что был столь благороден и изящен, любили почти все, многие были в него влюблены...
