О, смелых дум свобода! Дворец Филипппа мне открыт, Я спешился у входа. Иду и вижу: там, вдали, Моей мечты созданье, Спешит принцесса Эболи На тайное свиданье...
- Великие князья. - Двор. - Кружки: Бадмаев, Андронников и Манасевич-Мануйлов. - Правые. - Правительство; Совет Министров; Штюрмер, Тренов и Голицын...
Рыжий краешком глаза наблюдал за ним.
– Ну а тебе никогда не приходило в голову там остаться? То есть, я хочу сказать, навсегда.
Тощий пораскинул умом...
Сергей Довлатов оказался, наверное, последним культурным героем советской эпохи. Его тексты мгновенно разошлись на поговорки и анекдоты, вернулись в среду, отчасти их породившую. В сходной функции в другие времена, у других поколений выступали, пожалуй, только "Двенадцать стульев" и "Мастер и Маргарита". Основные произведения Довлатова опубликованы в трехтомнике, вышедшем в Петербурге двумя стотысячными тиражами в 1993 и 1995 годах. В девяносто пятом к нему добавился том "Малоизвестный Довлатов". Публикуемый рассказ не входил ни в одну из довлатовских книг. Впервые он был напечатан в эмигрантском журнале "Время и мы" (1988, N 102). В главном герое рассказа читатель без труда узнает любовно-шаржированный профиль Набокова. Но некоторые сюжетные мотивы должны напомнить о Бродском и самом Довлатове. "Название рассказа -- часть известного, восходящего к греческому врачу Гиппократу, афоризма: "Жизнь коротка, искусство долго". Грустно, но этот рассказ о конце кажется началом нового Довлатова: не меланхолически-неторопливого рассказчика, а расчетливого новеллиста, ставящего неожиданную, взрывную фабульную точку в последней фразе. Игорь СУХИХ, доктор филологических наук --------------------------------------------------------------- Левицкий раскрыл глаза и сразу начал припоминать какую-то забытую вчерашнюю метафору... "Полнолуние мятной таблетки..."? "Банановый изгиб полумесяца..."? Что-то в этом роде, хоть и значительнее по духу. Метафоры являлись ночью, когда он уже лежал в постели. Записывать их маэстро ленился. Раньше они хранились в памяти до утра. Сейчас, как правило, он не без удовольствия забывал их. Упущенный шанс маленького словесного приключения. Левицкий кинул взгляд на белый, амбулаторного цвета столик. Заметил огромный, дорической конфигурации торт. Начал пересчитывать тонкие витые свечи. Господи, подумал Левицкий, еще один день рождения. Эту фразу стоило приберечь для репортеров: "Господи! Еще один день рождения! Какая приятная неожиданность -- семьдесят лет!" Он представил себе заголовки: "Русский писатель отмечает семидесятилетие на чужбине". "Книги юбиляра выходят повсюду, за исключением Москвы". И наконец: "О, Господи, еще один день рождения!"... Левицкий принял душ, оделся. Захватил почту. Жена, видимо, уехала за подарками. Герлинда -- нечто среднее между родственницей и прислугой -- обняла его. Маэстро прервал ее словами: -- Ты упомянута в завещании. Это была их старая шутка. Она спросила: -- Чай или кофе? -- Пожалуй, кофе.
