Еще более побледнев, он вытаращил глаза и в смятении подумал: "Этого не может быть!.." Но это, увы, было, и длинный, сквозь которого видно, гражданин, не..
Оно давило на разум, как вода на большой глубине давит на тело водолаза. Оно угнетало безграничностью и непреложностью своего закона...
Ничего нет страшнее духовного банкротства. Человек может быть гол, нищ, но если у него есть хоть какая-нибудь задрипанная идея, цель, надежда, м..
Сергей Довлатов оказался, наверное, последним культурным героем советской эпохи. Его тексты мгновенно разошлись на поговорки и анекдоты, вернулись в среду, отчасти их породившую. В сходной функции в другие времена, у других поколений выступали, пожалуй, только "Двенадцать стульев" и "Мастер и Маргарита". Основные произведения Довлатова опубликованы в трехтомнике, вышедшем в Петербурге двумя стотысячными тиражами в 1993 и 1995 годах. В девяносто пятом к нему добавился том "Малоизвестный Довлатов". Публикуемый рассказ не входил ни в одну из довлатовских книг. Впервые он был напечатан в эмигрантском журнале "Время и мы" (1988, N 102). В главном герое рассказа читатель без труда узнает любовно-шаржированный профиль Набокова. Но некоторые сюжетные мотивы должны напомнить о Бродском и самом Довлатове. "Название рассказа -- часть известного, восходящего к греческому врачу Гиппократу, афоризма: "Жизнь коротка, искусство долго". Грустно, но этот рассказ о конце кажется началом нового Довлатова: не меланхолически-неторопливого рассказчика, а расчетливого новеллиста, ставящего неожиданную, взрывную фабульную точку в последней фразе. Игорь СУХИХ, доктор филологических наук --------------------------------------------------------------- Левицкий раскрыл глаза и сразу начал припоминать какую-то забытую вчерашнюю метафору... "Полнолуние мятной таблетки..."? "Банановый изгиб полумесяца..."? Что-то в этом роде, хоть и значительнее по духу. Метафоры являлись ночью, когда он уже лежал в постели. Записывать их маэстро ленился. Раньше они хранились в памяти до утра. Сейчас, как правило, он не без удовольствия забывал их. Упущенный шанс маленького словесного приключения. Левицкий кинул взгляд на белый, амбулаторного цвета столик. Заметил огромный, дорической конфигурации торт. Начал пересчитывать тонкие витые свечи. Господи, подумал Левицкий, еще один день рождения. Эту фразу стоило приберечь для репортеров: "Господи! Еще один день рождения! Какая приятная неожиданность -- семьдесят лет!" Он представил себе заголовки: "Русский писатель отмечает семидесятилетие на чужбине". "Книги юбиляра выходят повсюду, за исключением Москвы". И наконец: "О, Господи, еще один день рождения!"... Левицкий принял душ, оделся. Захватил почту. Жена, видимо, уехала за подарками. Герлинда -- нечто среднее между родственницей и прислугой -- обняла его. Маэстро прервал ее словами: -- Ты упомянута в завещании. Это была их старая шутка. Она спросила: -- Чай или кофе? -- Пожалуй, кофе.
... Теперь между каменными плитами дорожек пробивались усики дикой
петрушки и водосбора. Колодец среди двора зарос папоротником.
Запущенные розы одичали; их длинные спутанные ветки тянулись по всем
дорожкам. Среди букса алели большие красные маки. Высокие побеги
наперстянки склонялись над травой, а бесплодные виноградные лозы,
покачиваясь, свисали с ветвей боярышника, уныло кивавшего своей
покрытой листьями верхушкой. В одном углу сада поднималась ветвистая магнолия с темной листвой,
окропленной там и сям брызгами молочно-белых цветов. У ствола магнолии
стояла грубая деревянная скамья. Монтанелли опустился на нее. Артур изучал философию в университете. В тот день ему встретилось
трудное место в книге, и он обратился за разъяснением к padre. Он не
учился в семинарии, но Монтанелли был для него подлинной
энциклопедией. - Ну, пожалуй, я пойду, - сказал Артур, когда непонятные строки
были разъяснены. - Впрочем, может быть, я вам нужен? - Нет, на сегодня я работу закончил, но мне бы хотелось, чтобы ты
немного побыл со мной, если у тебя есть время. - Конечно, есть! Артур прислонился к стволу дерева и посмотрел сквозь темную листву
на первые звезды, слабо мерцающие в глубине спокойного неба. Свои
мечтательные, полные тайны синие глаза, окаймленные черными ресницами,
он унаследовал от матери, уроженки Корнуэлла(*7). Монтанелли
отвернулся, чтобы не видеть их. - Какой у тебя утомленный вид, carino, - проговорил он. - Что поделаешь... В голосе Артура слышалась усталость, и Монтанелли сейчас же заметил
это. - Напрасно ты спешил приступать к занятиям. Болезнь матери,
бессонные ночи - все это изнурило тебя. Мне следовало настоять, чтобы
ты хорошенько отдохнул перед отъездом из Ливорно(*8)...
