Забрав свечу, она уйти Хотела, я позвал ее, Прося подушку принести Под изголовие мое. Она подушку принесла..
- Слушайте, - произнес он с неожиданным вдохновением, и его голос упал до заговор- щического шепота. Альберт Уилья..
Многие дети выражают или по крайней мере изображают протест, а мне было хоть бы что. Я философствовал с ползунков. Из принципа настраивал себя против жизни...
Но водка быстро кончилась. А мы, значит пьем чай с тортом. Абрамов начинает томиться. Потом вдруг говорит: - Шел час назад мимо гастронома. Возьму, думаю, бутылку "Столичной". Как-никак у Веры Федоровны день рождения... И Абрамов достает из кармана бутылку водки.
Романс Сергея Вольфа: "Я ехала в Детгиз, я думала - аванс..."
Вольф говорил: - Нормально идти в гости, когда зовут. Ужасно идти в гости, когда не зовут. Однако самое лучшее - это когда зовут, а ты не идешь.
Наутро после большой гулянки я заявил Сергею Вольфу: - Ты ужасно себя вел. Ты матюгался, как сапожник. И к тому же стащил зажигалку у моей приятельницы... Вольф ответил: - Матюгаться не буду. Зажигалку верну.
Длуголенский сказал Вольфу: - Еду в Крым на семинар драматургов. - Разве ты драматург? - Конечно, драматург. - Какой же ты драматург?! - Я не драматург?! - Да уж какой там драматург! - Если я не драматург, кто тогда драматург? Вольф подумал и тихо говорит: - Если так, расскажите нам о себе.
Вольф говорит: - Недавно прочел "Технологию секса". Плохая книга. Без юмора. - Что значит - без юмора? Причем тут юмор? - Сам посуди. Открываю первую страницу, написано - "Введение". Разве так можно?
Пивная на улице Маяковского. Подходит Вольф, спрашивает рубль. Я говорю, что и так мало денег. Вольф не отстает. Наконец я с бранью этот рубль ему протягиваю. - Не за что! - роняет Вольф и удаляется.
Как-то мы сидели в бане. Вольф и я. Беседовали о литературе. Я все хвалил американскую прозу. В частности - Апдайка. Вольф долго слушал. Затем встал. Протянул мне таз с водой. Повернулся задницей и говорит: - Обдай-ка!
Писатели Вольф с Длуголенским отправились на рыбалку. Сняли комнату. Пошли на озеро. Вольф поймал большого судака. Отдал его хозяйке и говорит: - Зажарьте нам этого судака. Поужинаем вместе. Так и сделали. Поужинали, выпили. Ушли в свой чулан. Хмурый Вольф говорит Длуголенскому: - У тебя есть карандаш и бумага? - Есть. - Дай. Вольф порисовал немного и говорит: - Вот сволочи! Они подали не всего судака. Смотри. Этот фрагмент был. И этот был. А этого не было. Пойду выяснять.
Спрашиваю поэта Наймана: - Вы с Юрой Каценеленбогеном знакомы? - С Юрой Каценеленбогеном? Что-то знакомое. Имя Юра мне где-то встречалось. Определенно встречалось. Фамилию Каценеленбоген слышу впервые.
Найман и Губин долго спорили, кто из них более одинок. Рейн с Вольфом чуть не подрались из-за того, кто опаснее болен. Ну, а Шигашов с Горбовским вообще перестали здороваться. Поспорили о том, кто из них менее вменяемый.
... -- Так. А ты не обижайся, старина, покурю и уйду. Трогать не будем, не до вас пришли, живите себе. Посидел, посидел веселый кожаный картуз, засмеялся и пошел. -- Прощай. -- С Богом, сынок! -- И повеселел старик: люди ж и они. Под вечером, как начали сниматься большевики, вынес сала ломоть и дал какой-то красной звезде. -- Спасибо, отец! Свидимся еще. -- А как же? Да вот волов свели, плешь их башке, пшеницу тоже посвезли. -- Ничего, ничего, сработаем еще, наживем. Теперь дело видней. Всем плохо, перетерпим. Старик зашел в кучу солдат, осматривался и слушал. -- Так не ждать их? -- Как хошь, хоть жди, да не дождешься. -- А вы не турецкой будете породы? Крест-то носите? -- Крест сжечь надо, на нем Христа распяли. А породы мы все одной. Это они крест всем несут, а мы крест со своей спины снять хочем, чтоб жилось легче. -- Так-так... -- Старик понял все слова и пошел домой обдумывать. Ушли и большевики. У соседа Родионыча остались нетронутыми две пары волов. Он приходил каждый вечер к Антону Карпычу и радовался, и клял. -- А? Ведь хозяин еще я, Карпыч, а? Как скажешь? Може, не воротится фронт Николы. И степь и волы -- наши, и хаты целы, и хлебом до лета натянем... И крестов с церквей не посшибали, брехня одна была. Карпыч думал и думал, где истинный бес, где печатано клеймо его? Не там ли, где волы его? Не крест ли печать бесова...
