А я-то, всегда чувствовавшая себя недостойной этих очагов (усыпальниц!) Рода. (Говорю о домах с колонистами и о своей робости перед ними...
Счастливее в этом отношении оказался Лопе де Вега. Молодой ученый Д. К. Петров с неутомимым вниманием изучил многообразный мир художественного его тв..
Но играть он не способен. Попробуйте превратить театр из места поучений в место развлечений, и театр сделается для него не то чтобы настоящим балаганом, но ист..
С вашей остротой. С вашей наблюдательностью. С вашим блеском! Захожу на следующий день в редакцию. Красивая немолодая женщина довольно мрачно спрашивает: - Что вам, собственно, надо? - Да вот рецензию написать... - Вы, что, критик? - Нет. - Вы думаете, рецензию может написать каждый? Я удивился и пошел домой. Через три дня опять звонит: - Сережа! Что же вы не появляетесь? Захожу в редакцию. Мрачный вопрос: - Что вам угодно? Все это повторялось раз семь. Наконец я почувствовал, что теряю рассудок. Зашел в отдел прозы к Титову. Спрашиваю его: что все это значит? - Когда ты заходишь? - спрашивает он. - В какие часы? - Утром. Часов в одиннадцать. - Ясно. А когда Дудко сама тебе звонит? - Часа в два. А что? - Все понятно. Ты являешься, когда она с похмелья - мрачная. А звонит тебе Дудко после обеда. То есть уже будучи в форме. Ты попробуй зайди часа в два. Я зашел в два. - А! - закричала Дудко. - Кого я вижу! Сейчас же пишите рецензию. С вашей наблюдательностью! С вашей остротой... После этого я лет десять сотрудничал в "Звезде". Однако раньше двух не появлялся.
У поэта Шестинского была такая строчка: "Она нахмурила свой узенький лобок..."
В Союзе писателей обсуждали роман Ефимова "Зрелища". Все было очень серьезно. Затем неожиданно появился Ляленков и стал всем мешать. Он был пьян. Наконец встал председатель Вахтин и говорит: - Ляленков, перестаньте хулиганить! Если не перестанете, я должен буду вас удалить. Ляленков в ответ промычал: - Если я не перестану, то и сам уйду.
Встретил я как-то поэта Шкляринского в импортной зимней куртке на меху. - Шикарная, - говорю, - куртка. - Да, - говорит Шкляринский, - это мне Виктор Соснора подарил. А я ему - шестьдесят рублей.
Шкляринский работал в отделе пропаганды Лениздата. И довелось ему как-то организовывать выставку книжной продукции. Выставка открылась. Является представитель райкома и говорит: - Что за безобразие?! Почему Ахматова на видном месте? Почему Кукушкин и Заводчиков в тени?! Убрать! Переменить!.. - Я так был возмущен, - рассказывал Шкляринский, - до предела! Зашел, понимаешь, в уборную. И не выходил оттуда до закрытия.
Прогуливались как-то раз Шкляринский с Дворкиным. Беседовали на всевозможные темы. В том числе и о женщинах. Шкляринский в романтическом духе. А Дворкин - с характерной прямотой. Шкляринский не выдержал: - Что это ты? Все - трахал, да трахал! Разве нельзя выразиться более прилично?! - Как? - Допустим: "Он с ней был". Или: "Они сошлись..." Прогуливаются дальше. Беседуют. Шкляринский спрашивает: - Кстати, что за отношения у тебя с Ларисой М.
... Ведь тогда, вскоре после мировой войны, для умонастроения народов, в особенности побежденных, характерно было редкое состояние нереальности и готовности преодолеть реальное, хотя и должно сознаться, что действительные прорывы за пределы действия законов природы, действительные предвосхищения грядущего царства психократии совершались лишь в немногих точках. Но наше тогдашнее плавание к Фамагусте через Лунное море, под предводительством Альберта Великого, или открытие Острова Бабочек в двенадцати линиях по ту сторону Дзипангу, или высокоторжественное празднество на могиле Рюдигера-- все это были подвиги и переживания, какие даются людям нашей эпохи и нашей части света лишь однажды в жизни. Уже здесь, как кажется, я наталкиваюсь на одно из важнейших препятствий к моему повествованию. Те уровни бытия, на которых совершались наши подвиги, те пласты душевной реальности, которым они принадлежали, было бы сравнительно нетрудно сделать доступными для читателя, если бы только дозволено было ввести последнего в недра тайны Братства. Но коль скоро это невозможно, многое, а может быть, и все покажется читателю немыслимым и останется для него непонятным. Однако нужно снова и снова отваживаться на парадокс, снова и снова предпринимать невозможное...
