Редактора насторожила такая фраза: "Со времен Аристотеля мозг человеческий не изменился". Может быть, редактор почувствовал обиду за современного человека. А может, его смутила излишняя категоричность. Короче, редактор внес исправление. Теперь фраза звучала следующим образом: "Со времен Аристотеля мозг человеческий ПОЧТИ не изменился".
Лев Никулин, сталинский холуй, был фронтовым корреспондентом. А может быть, политработником. В оккупированной Германии проявлял интерес к бронзе, фарфору, наручным часам. Однако более всего хотелось ему иметь заграничную пишущую машинку. Шел он как-то раз по городу. Видит - разгромленная контора. Заглянул. На полу - шикарный ундервуд с развернутой кареткой. Тяжелый, из литого чугуна. Погрузил его Никулин в брезентовый мешок. Думает: "Шрифт в Москве поменяю с латинского на русский". В общем, таскал Лев Никулин этот мешок за собой. Месяца три надрывался. По ночам его караулил. Доставил в Москву. Обратился к механику. Тот говорит: - Это же машинка с еврейским шрифтом. Печатает справа налево. Так наказал политработника еврейский Бог.
Молодого Шемякина выпустили из психиатрической клиники. Миша шел домой и повстречал вдруг собственного отца. Отец и мать его были в разводе. Полковник в отставке спрашивает: - Откуда ты, сын, и куда? - Домой, - отвечает Миша, - из психиатрической клиники. Полковник сказал: - Молодец! И добавил: - Где только мы, Шемякины, не побывали! И в бою, и в пиру, и в сумасшедшем доме!
Я был на третьем курсе ЛГУ. Зашел по делу к Мануйлову. А он как раз принимает экзамены. Сидят первокурсники. На доске указана тема: "Образ лишнего человека у Пушкина". Первокурсники строчат. Я беседую с Мануйловым. И вдруг он спрашивает: - Сколько необходимо времени, чтобы раскрыть эту тему? - Мне? - Вам. - Недели три. А что? - Так, говорит Мануйлов, - интересно получается. Вам трех недель достаточно. Мне трех лет не хватило бы. А эти дураки за три часа все напишут.
Можно, рассуждая о гидатопироморфизме, быть при этом круглым дураком. И наоборот, разглагольствуя о жареных грибах, быть весьма умным человеком.
Это было лет двадцать назад. В Ленинграде состоялась знаменитая телепередача. В ней участвовали - Панченко, Лихачев, Солоухин и другие. Говорили про охрану русской старины. Солоухин высказался так: - Был город Пермь, стал - Молотов. Был город Вятка, стал - Киров. Был город Тверь, стал - Калинин... Да что же это такое?! Ведь даже татаро-монголы русских городов не переименовывали!
Это произошло в двадцатые годы. Следователь Шейнин вызвал одного еврея. Говорит ему: - Сдайте добровольно имеющиеся у вас бриллианты.
... Лисена - так звали эту сеньору - щедро оплачивала наряды и развлечения Октавио, но умеренно и осторожно тратила деньги на свою дочь, одевая ее всегда с большой скромностью. Диану это чрезвычайно огорчало: известно ведь, что все девушки мечтают украсить богатыми нарядами свою юную прелесть; однако в этом стремлении они заблуждаются, как и во многих других случаях: чтобы украсить свежие утренние розы, довольно одной лишь росы, но если срезать их, то они будут нуждаться в искусно составленном букете, вид которого очень скоро перестает быть приятным. Скромно наряжая свою дочь, Лисена не делала ошибки: девушка, одетая не так, как ее окружающие, и мечтает о чем-то необычном и привлекает к себе взоры больше, чек полагается. Диана подчинялась своей матери и строго соблюдала все ее предписания, поэтому никогда - ни во время обедни, ни на празднике - досужие молодые люди ее не разглядывали с любопытством, и ни один человек в городе не мог бы сказать о ней того, что теперь нередко говорят о многих девицах, а именно, что их наряжают и выставляют напоказ, чтобы поскорее сбыть с рук (в словах этих содержится немалый упрек и беззаботным родителям). У Селио родителей не было, но был он от природы щедро одарен различными высокими достоинствами, - мне кажется, этим я уже сказал, что он был беден и не в чести у людей богатых. Один Октавио был с ним неразлучен; их дружба, зародив зависть в окружающих, вызвала ропот и большое неудовольствие родственников Октавио, которые жаловались Лисене на то, что в любом собрании, едва завидев Селио, Октавио отходил от них, часто даже не извинившись. Лисена, задетая невниманием своего сына к родственникам и тою любовью и предпочтением, которые он выказывал Селио, как-то раз, на горе всем, побранила его за это более откровенно, чем обычно...
