Я благоговейно прочел: "Телеграмма. С вашими замечаниями категорически не согласен. Шостакович".
Разговор с ученым человеком: - Существуют внеземные цивилизации? - Существуют. - Разумные? - Очень даже разумные. - Почему же они молчат? Почему контактов не устанавливают? - Вот потому и не устанавливают, что разумные. На хрена мы им сдались?!
Летом мы снимали комнату в Пушкине. Лена утверждала, что хозяин за стеной по ночам бредит матом.
Академик Телятников задремал однажды посередине собственного выступления.
- Что ты думаешь насчет евреев? - А что, евреи тоже люди. К там в МТС прислали одного. Все думали - еврей, а оказался пьющим человеком.
Нос моей фокстерьерши Глаши - крошечная боксерская перчатка. А сама она - березовая чурочка.
Костя Беляков считался преуспевающиим журналистом. Раз его послали на конференцию обкома партии. Костя появился в зале слегка навеселе. Он поискал глазами самого невзрачного из участников конференции. Затем отозвал его в сторонку и говорит: - Але, мужик, есть дело. Я дыхну, а ты мне скажешь - пахнет или нет... Невзрачный оказался вторым секретарем обкома. Костю уволили из редакции.
Журналиста Костю Белякова увольняли из редакции за пьянство. Шло собрание. Друзья хотели ему помочь. Они сказали: - Костя, ты ведь решил больше не пить? - Да, я решил больше не пить. - Обещаешь? - Обещаю. - Значит, больше - никогда? - Больше - никогда! Костя помолчал и добавил: - И меньше - никогда!
Тамара Зибунова приобрела стереофоническую радиолу "Эстония". С помощью знакомых отнесла ее домой. На лестничной площадке возвышался алкоголик дядя Саша. Тамара говорит: - Вот, дядя Саша, купила радиолу, чтобы твой мат заглушать! В ответ дядя Саша неожиданно крикнул: - Правду не заглушишь!
Однокомнатная коммуналка - ведь и такое бывает.
В ходе какой-то пьянки исчезла жена Саши Губарева. Удрала с кем-то из гостей. Если не ошибаюсь, с журналистом Васей Захарько. Друг его, Ожегов, чувствуя себя неловко перед Губаревым, высказал идею: - Васька мог и не знать, что ты - супруг этой женщины. Губарев хмуро ответил: - Но ведь Ирина-то знала.
Моя дочка говорила: - Я твое "бибиси" на окно переставила.
Я спросил у восьмилетней дочки: - Без окон, без дверей - полна горница людей. Что это? - Тюрьма, - ответила Катя.
Наша маленькая дочка говорила: - Поеду с тетей Женей в Москву. Зайду в Мавзолей. И увижу наконец живого Ленина!
- Буер? Конечно, знаю. Это то, дальше чего нельзя в море заплывать.
Сосед-полковник говорил о ком-то: - Простите мне грубое русское выражение, но он - типичный ловелас.
... Как и прежде уже облака манили меня уйти с ними в чужие страны, когда они высоко проплывали над моей головой, так и теперь я часто нахожусь в опасности, что они меня возьмут с собой, проходя мимо меня, когда я стою на верхушке скалы. Какую я ощущаю в себе жажду броситься в бесконечное воздушное пространство, парить над страшными пропастями и снижаться на неприступную скалу. С каким вожделением я все глубже и глубже вдыхаю, когда орел в темной, синей глубине подо мною парят над скалами и лесами, когда он в обществе самки в нежном согласии чертит большие круги вокруг той вершины, которой он доверил свое гнездо и своих птенцов. Неужто я обречен всего лишь всползать на высоты, лепиться к высочайшей скале, как к самой плоской низменности, и, с трудом достигнув своей цели, боязливо цепляться, содрогаясь перед возвращением и трепеща перед паденьем? С какими все-таки странными особенностями рождаемся мы на свет! Какое неопределенное стремление действует в нас! Как своеобразно противоборство воображения и телесных настроений! Странности моей ранней молодости возникают вновь. Когда я иду по длинной дороге куда глаза глядят и размахиваю рукой, я иногда вдруг хватаю что-то, как будто дротик, я мечу его - не знаю в кого, не знаю во что; а потом вдруг навстречу мне летит стрела и пронзает мне сердце; я ударяю рукой в грудь и ощущаю неизъяснимую сладость, и вскоре - я снова в своем естественном состоянии. Откуда это явление? Что означает оно и почему оно повторяется всегда с совершенно теми же образами, теми же телодвижениями, теми же ощущениями?
Опять говорят мне, что люди, которые видели меня в пути, очень мало мною довольны. Охотно этому верю, ибо никто из них ничем и не содействовал моему довольству. Откуда я знаю, в чем тут дело! Почему общество меня гнетет, почему мне неловко от вежливости, почему то, что они мне говорят, меня не интересует, а то, что они мне показывают, мне либо безразлично, либо действует на меня совершенно иначе...
