Очень многое в традиционно структуралистской теории повествования основывается на простых формах, и здесь можно вспомнить работу Проппа об основны..
Темнота черней чернил. Дьявол, знать, тебя учил Поступать безбожно! Дождь и гром. В глазах черно. Баба, выгляни в окно! Дура, выгляни в окно! Ах, тебе не жалко?..
Это метрдотель с похвальной резвостью отреагировал на сигнал тревоги, который Дэвид успел нажать еще за своим столом. Метрдотель оказался пузатым коротышкой в черном, отлично подогнанном костюме консервативного покроя...
Глаза его испуганно забегали. Он произнес скороговоркой: -- Что значит -- ночевал? Я ушел, когда не было двух... Что тут особенного? -- Значит, ты был в редакции ночью? Дроздов, потирая руки, захихикал: -- При чем тут это, старик? Ну, был. Допустим, был... Все мы не ангелы... Это такая баба... Нечто фантастическое... У нее зад, как печь... -- Печь? -- задумчиво выговорил Баскин. -- Печь?! Так значит -- печь?! Его лицо выражало напряженную работу мысли. Глаза округлились. На щеках выступили багровые пятна. Наконец он воскликнул: -- Ты оставил рефлектор, мерзавец! Ты кинул палку, сволочь, и удрал! Я добавил: -- А над рефлектором болталась штора... -- Тихо, -- скачал Мокер, -- официант поглядывает. -- Клал я на официанта, -- выкрикнул Баскин, -- задушу гада!.. Дроздов повторял: -- Старички! Старички! Я был в невменяемом состоянии... Я, можно сказать, впервые полюбил... Я бешено увлекся... Баскин издал глухое рычание, Я спросил у Мокера: -- Хоть компьютер-то был застрахован? -- Как тебе сказать?.. В принципе.. -- начал Мокер и осекся. Рычание Баскина перешло в короткий дребезжащий смешок. Тогда я сказал: -- Нужно выпить. Нужно выпить. Нужно выпить. А то будут жертвы. Необходимо выпить и мирно разойтись. Хотя бы на время. Иначе я задушу Мокера, а Эрик -- Левку... -- Сбегать? -- коротко предложил Дроздов. -- Я пойду с тобой, -- вызвался Мокер. Кажется, впервые он решил совершить нечто будничное и заурядное. А может, боялся с нами оставаться. Не знаю... Мы собрали по доллару. Виля с Дроздовым ушли. Говорить было не о чем. Эрик решил позвонить жене. Через минуту он вернулся и сказал: -- Я пойду. Затем подозвал официанта и уплатил. Мы даже не попрощались. Я посидел минуты две и тоже решил уйти. Пить мне не стоило. В час мы должны были увидеться с Линн Фарбер... Я вышел на Бродвей. Прямо на тротуаре были разложены сумки и зонтики. Огромный негр, стоя возле ящика из-под радиолы, тасовал сверкающие глянцевые карты. Дым от уличных жаровен поднимался к небу. Из порнографических лавок доносился запах карамели. Бесчисленные транзисторы наполняли воздух пульсирующими звуками джаза. Я шел сквозь гул и крики. Я был частью толпы и все же ощущал себя посторонним. А может быть, все здесь испытывали нечто подобное? Может быть, в этом и заключается главный секрет Америки? В умении каждого быть одним из многих? И сохранять при этом то, что дорого ему одному?.. Сегодня я готов был раствориться в этой толпе. Но уже завтра все может быть по-другому, Потому что долгие годы я всего лишь боролся за жизнь и рассудок. В этом мне помогал инстинкт самосохранения. И может быть, еще сегодня я дорожу жизнью как таковой. Но уже завтра мне придется думать о будущем. Да, я мечтал породниться с Америкой. Однако не хотел, чтобы меня любили. И еще меньше хотел, чтобы терпели, не любя. Я мечтал о человеческом равнодушии. О той глубокой безучастности, которая служит единственной формой неоспоримого признания. Смогу ли я добиться этого? Недостаточно полюбить этот город, сохранивший мне жизнь. Теперь мне бы хотелось достичь равнодушия к нему... Я остановился перед витриной магазина "Барнис". Лица манекенов светились безучастностью и равнодушием. Я постоял еще минуту и снова оказался в толпе. Она поглотила меня без всякого любопытства. Воздух был сыроватым и теплым. Из-под асфальта доносился грохот сабвея. Боковые улицы казались неожиданно пустынными. В тупике неловко разворачивался грузовик. Я двинулся вперед, разглядывая тех, кому шел навстречу.
... В чем тут дело?
Мне не хотелось огорчать его, сказав ему правду. Поэтому я ответил:
— Вы, вероятно, были не в настроении перед тем, как начали писать?
— Нет, ничего… Но вот теперь я не могу смотреть на эту ерунду! Ух!
— Прочитайте мне, что вы написали, — сказал я.
Он прочитал. Рассказ был из рук вон плох, а он ещё подчёркивал особенно напыщенные сентенции, ожидая хотя бы лёгкого одобрения, потому что он гордился этими сентенциями, и я хорошо знал это.
— Тут нужно бы кое что сократить, — осторожно заметил я.
— Я ненавижу обрезать свои вещи. Я думаю, что отсюда нельзя отнять ни одного слова без того, чтобы не исказить смысла. Когда читаешь вслух, выходит гораздо лучше, чем тогда, когда я писал.
— Чарли, вы страдаете опасным недугом, которому подвержены очень многие люди. Отложите пока свою вещь и возьмитесь за неё снова не ранее чем через неделю.
— Но я хочу окончить её сейчас. Что вы о ней думаете?
— Как могу я судить о вещи, которая готова только наполовину? Расскажите мне всю эту историю так, как она сложилась у вас в голове.
Чарли рассказал, и в его рассказе обнаружилось нечто, чего он никак не мог выразить в литературной форме. Я взглянул на него, удивляясь, как он мог не понимать оригинальности и силы той идеи, которая пришла ему в голову. Решительно, это была идея среди идей. Многие люди возомнили о себе Бог знает что, натолкнувшись на идеи, которые не имели десятой доли ценности превосходной идеи Чарли.
А Чарли продолжал невозмутимо болтать, загромождая поток чистой фантазии образчиками ужаснейших сентенций, которые он намеренно вставлял. Я дослушал его до конца. Было бы безумием оставить его идею в таких неопытных руках, тогда как я мог так много сделать из неё!
— Ну, как вы думаете? — сказал он наконец. — Я думаю, что назову его «Историей одного корабля».
— Мне кажется, что идея недурна, но вы не будете в состоянии обработать её до конца. Между тем, как я…
— Неужели она может пригодиться вам? Вы хотите взять её? Я гордился бы этим, — торопливо сказал Чарли.
Мало есть вещей на свете более приятных, чем искренность, горячность и неумеренное открытое восхищение юноши. Даже женщина в порыве слепого обожания не пойдёт по следам любимого человека, не снимет своей шляпки с того гвоздя, на который он вешает свою шляпу, и не будет пересыпать свою речь его излюбленными словами...
