Виктор Топоров. Довлатова обидеть может каждый

О Сергее Довлатове -- хорошо или никак. Правило разумное, не будь ровный жанр положительной оценки загашен и загажен соплями "довлатововедов" (и "бродсколюбов" по совместительству), превративших любовь к покойному прозаику, искреннюю или напускную, в отхожий промысел, в длительную и разветвленную аферу международного масштаба. В карикатуру, в пародию -- и в пародию на "толстый" журнал в том числе.

Любить сегодня Довлатова (как, увы, и Бродского) трудно, хотя бы потому, что его любят -- или делают вид, будто любят, эти -- выпивающие в своем кругу за покойных "кормильцев" -- Сережу и Осю. Ося, понятно, круче, -- но и на бычьем загривке у Сергея Донатовича можно въехать туда, откуда ой как не хочется возвращаться.
Любить вместе с ними? Нет уж, увольте!
Так что же, не любить?
Публикуемый фрагмент из мемуарно-аналитической прозы, конечно, послужит ушатом холодной воды всем, кто пристал, как банный лист, к богатырскому седалищу. Но не оскорбят ли невероятно презрительные пассажи Юрия Милославского и тех, кто любит Довлатова бескорыстно? Не разуверятся ли они в своем избраннике -- или, наоборот, не возненавидят ли, осерчав, никому не ведомого заморского хулителя, которому ни с того, ни с сего вздумалось возвести постыдную напраслину на кумира?
О кумире потом, разберемся сперва с хулителем. Ровесник и в общей харьковской юности поэтический соперник Эдуарда Лимонова, он рано эмигрировал -- в Израиль, затем в США -- и скандально прославился в пене "третьей волны" романом "Укрепленные города" (опубликованном в годы перестройки и у нас, в журнале "Дружба народов", однако эта публикация прошла незамеченной). Умный, желчный, несомненно, талантливый прозаик, он в силу вышеперечисленных качеств безусловно входит в число тех, кто имеет право судить. Другое дело, что судит он пристрастно, -- но это предвзятость художника, а не завистника.
Довлатову, кстати, завидует его именитый вроде бы земляк, предводитель питерского писучества Валерий Попов, повторяя: "Довлатову повезло дважды: во-первых, уехал; во-вторых, умер!" Милославский находит третью -- и, на его взгляд, главную -- сторону довлатовского везения: оказывается, прозаик Довлатов это личный литературный проект Иосифа Бродского! Более того, единственно удачный (в смысле -- удавшийся) из целого ряда аналогичных, однако закончившихся бесславно.
Таков первый -- и достаточно тщательно проработанный -- тезис Милославского, -- и с ним нехотя (и с оговорками) следует согласиться. По тем или иным соображениям (а они могли быть и теми, что перечисляет Милославский, и другими) Бродский, что называется, вывел Довлатова на орбиту. Пробовал выводить и других, но те летали (и до сих пор летают) низенько. А Довлатов взмыл ввысь. Неужели только от доброго напутственного пинка?
И здесь мы знакомимся со вторым тезисом Милославского, вступающим, на мой взгляд, в кричащее противоречие с первым. С тезисом о том, что Довлатов плохой прозаик, а вернее -- никакой прозаик. Никакие -- не взлетают и уж во всяком случае не удерживаются на лету на полтора-два десятка лет.
Тезис Милославского о неписательстве держится на некотором допущении: вот он, Милославский, знает, что такое хороший писатель, -- от каких пор до каких он хорош, -- и Довлатов в этот промежуток не вписывается, на это прокрустово ложе не помещается, -- а значит, плохой он писатель или не писатель вовсе.
Это ошибочное даже не суждение (о вкусах не спорят), а допущение, потому что подобных рамок не существует, абстрактное определение "хороший писатель" работает только задним числом: мы сперва признаем писателя хорошим, а уж потом -- на глазок -- изготовляем для него рамку (оправу). Довлатова признали. Вот только рамку для него состругали (и до сих пор ошкуривают) своекорыстные "довлатоведы".
Милославский правильно сопрягает творческую судьбу Довлатова с современной художественной практикой, при которой талант заключается не столько в том, чтобы создать произведение искусства, сколько в том, чтобы увидеть произведение искусства в чем-то, от искусства пока далеком.
Но не просто увидеть, а разглядеть первым. Довлатов первым разглядел произведение искусства в бытовом (литературном) анекдоте -- и стал писателем. И стал основоположником жанра. И дальнейший (увы, безрадостный) расцвет этого жанра, равно как и тот неоспоримый факт, что бесчисленные подделки под Довлатова не дотягивают до оригинала, доказывают, что писателем он стал хорошим.
В фильме "Убить Билла" разговаривают двое старых оружейников -- мастер и вечный подмастерье. "Подать тебе чай! Тридцать пять лет я подаю тебе чай, -- возмущается подмастерье. -- Может, не подавай я тебе чая, стал бы уже генералом!"
"Ты бы мог стать генералом в одном-единственном случае, -- возражает мастер. -- А именно, если бы я стал императором. Но тогда ты все равно подавал бы мне чай!"
Беда подмастерьев не в том, что им рано или поздно надоедает подавать чай мастеру, а в том, что, на старости лет уйдя от него, они, будучи порой сами людьми далеко не бездарными, не становятся ни генералами, ни хотя бы полковниками. В случае же с Бродским и с Довлатовым (это я откликаюсь на шокирующее-мемуарную часть фрагмента) оказалась реализована схема с императором и генералом. Отношения же у них -- как и в любой такой паре -- были односторонне (со стороны подмастерья) сложными.
Текст Милославского заставляет задуматься. И перечитать Довлатова... Да, подувял. Но не сдулся! Или все-таки?.. Но ты же любил его прозу? Любил! Ну и помалкивай. Пусть говорят те, кто не любит и никогда не любил, или те, кто и любил и любит за деньги.
Хотя им-то уж пора заткнуться. Правда, что-то подсказывает мне, что этого в обозримом будущем не случится.
| Виктор Топоров |

Тем временем:

...
СОСЕД (шепотом). Молодого?.. Старого?
САРАФАНОВ. Средних лет...

Сосед долго и сокрушенно качает головой.

Извините меня, пойду домой. Продрог я что-то...

СОСЕД. Нет, Андрей Григорьевич, не нравится мне ваша новая профессия.

Расходятся. Один исчезает в подъезде, другой выходит на улицу.
С улицы появляется Васенька, останавливается в воротах. В его поведении
много беспокойства и неуверенности, он чего-то ждет. На улице послышались
шаги. Васенька бросается к подъезду - в воротах появляется Макарская.
Васенька спокойно, изображая нечаянную встречу, идет к воротам.

ВАСЕНЬКА. О, кого я вижу!
МАКАРСКАЯ. А, ЭТО ТЫ.
ВАСЕНЬКА. Привет!
МАКАРСКАЯ. Привет, кирюшечка, привет. Что ты здесь делаешь? (Идет к
деревянному домику.)
ВАСЕНЬКА. Да так, решил немного прогуляться. Погуляем вместе?
МАКАРСКАЯ. Что ты, какое гулянье - холод собачий. (Достает ключ.)
ВАСЕНЬКА (встав между нею и дверями, задерживает ее на крыльце). Не
пущу.
МАКАРСКАЯ (равнодушно). Ну вот. Начинается.
ВАСЕНЬКА. Ты мало бываешь на воздухе.
МАКАРСКАЯ. Васенька, иди домой.
ВАСЕНЬКА. Подожди... Давай поболтаем немного... Скажи мне что-нибудь.
МАКАРСКАЯ. Спокойной ночи.
ВАСЕНЬКА. Скажи, что завтра ты пойдешь со мной в кино.
МАКАРСКАЯ. Завтра увидим. А сейчас иди спать. А ну пусти!
ВАСЕНЬКА. Не пущу.
МАКАРСКАЯ. Я пожалуюсь твоему, ты достукаешься!
ВАСЕНЬКА. Почему ты кричишь?
МАКАРСКАЯ. Нет, это наказание какое-то!
ВАСЕНЬКА. Ну и кричи. Мне, может быть, даже нравится.
МАКАРСКАЯ. Что нравится?
ВАСЕНЬКА. Когда ты кричишь.
МАКАРСКАЯ. Васенька, ты меня любишь?
ВАСЕНЬКА. Я?!
МАКАРСКАЯ. Любишь. Что-то плохо ты меня любишь. Я тут в кофте стою,
замерзла, устала, а ты?.. Ну пусти, пусти...
ВАСЕНЬКА (сдается). Ты замерзла?..
МАКАРСКАЯ (открывая ключом дверь). Ну вот... Умница. Разлюбишь - надо
слушаться. (На пороге.) И вообще: я хочу, чтобы ты меня больше не ждал, не
следил за мной, не ходил по пятам...

Вампилов Александр Валентинович
«Старший сын»