ьно неповинен; поскольку же им не удалось побудить меня сознаться в несодеянном, из сущей безделицы проистекло форменное судебное расследование, и оба совместными усилиями после долгого муч..
A miracle of efficiency selling for an absurdly low price. Every home should have one. Oh, occasionally they frightened you with their clinica..
Робинзон Крузо страдал нехваткой воображения по сравнению с Джонни Полом. Всех ребят из Четырнадцатого округа по-прежнему осеняет некая аура. Они не были изобретены или придуманы...
Я не ездил на электричках с тех пор как уехал в Канаду, а уехал я туда более десяти лет назад. Но это, как там говорят, «твои проблемы».
«Неужели эти идиоты ничего умнее придумать не могли?» — спрашивал я себя каждый раз, слыша это.
«Но это действительно уже не мои проблемы!» — поразмыслив, сказал я себе однажды и решил уехать. Назад. В Россию. «Солженицын уже вернулся, а чем я хуже?» — подумал я, и решил, что ни чем!
С Довлатовым я познакомился в эмиграции. Пришёл в библиотеку и в русском отделе случайно обнаружил на полке тонкую книжку, которая называлась «Соло на ундервуде». Не знаю почему, но она меня заинтересовала, может, меня привлекло таинственное и незнакомое слово «ундервуд?». Я взял эту книжку с полки и раскрыл её в автобусе, возвращаясь домой. С тех пор Довлатов мой любимый писатель.
Возвращаясь на родину, в Россию, я был уверен, что его там читали поголовно все, и кто такой Довлатов знает каждый. И про то, какая у него была тяжёлая жизнь, как жена его не понимала. И как он умер на чужбине и похоронен в Америке.
Первым делом, по возвращении на Родину я отправился в книжный магазин «Библио-Глобус» и купил там только что вышедший из печати четырёхтомник Довлатова. Сейчас я знаю наизусть почти все его повести и рассказы. Однажды, оказавшись на Мосфильме, я решил блеснуть своей эрудицией. Я спросил одну даму, кинопродюссершу, окончившую ЛГУ (там учился Довлатов, но как всегда это бывает, умные профессора выгнали гения из университета за неуспеваемость.)
— Вы Довлатова читали? — спросил я её, надеясь вставить в разговор одну из его смешных реплик.
— А кто это такой? — спокойно спросила она.
Довлатова в России не читают! Печатают, но не читают! Не все читают! Надо отсюда уезжать!
* * *
Надо было мне ехать в Подмосковье. На встречу. И вот я оказался в электричке. Еду. Слышу ужасные рекламные слоганы по радио, люди снуют взад вперёд, предлагая пассажирам купить что-то немыслимое. Никто в электричке Довлатова не читал. Никто вообще не читал. Соседи за моей спиной играли в карты. Но не уверен…
— Дама буби!
— Ходи!
— Куда? Бля. Наливай!
— Ну, хули ты? Селёдку бери…
— Король! Отбился…
Самая читающая нация превратилась в самую печатающую. Магазины и киоски завалены красивыми обложками. Дешёвые низкосортные детективы лежали во всех переходах метро, книжных развалах и даже на «Олимпийском» стадионе, откуда улетал наш Олимпийский мишка со слезами сотен тысяч зрителей. Однажды я подошёл к красивой обложке, взял и раскрыл её.
— Жалкое подражание западу! Это не литература! Довлатов лучше!
— Ты чо парень? Голубой? — сказал мне продавец вслед.
Короче сижу, молчу, еду. Задница болит от деревянного сидения. «Сколько же должен стоить билет, чтобы задница не болела?», думал я. Ехать-то еще не близко. Но, терплю. Не жалуюсь. Возвращаясь на Родину, я для себя решил — буду как все! Буду терпеть! Всего! Хамства, грубости, грязных платных туалетов, опозданий. Всего! Быть как все, не всегда получалось! Однажды в платном туалете я попросил туалетную бумагу. Мужик на меня странно посмотрел и сказал:
— Нету! Кончилась! Вон, в киоске газету себе купи!
Короче, я выделялся на общем фоне. «Это же твоя Родина, сынок!» — вспомнил я фразу из анекдота про червяков из навозной кучи. Ну, думаю, ладно! Раз это моя Родина — буду терпеть! Никуда отсюда больше не уеду! Хватит мне в чужом дерьме копаться, уж лучше в своём, даже и без бумаги. Роднее, ближе. Русская загадочная душа. И вдруг случайно мой взгляд падает на обложку книги, которую держала в руках симпатичная девушка читающая напротив меня.
— Довлатов? Девушка, вы читаете Довлатова? — спросил я обрадовано.
— Да, а почему это вас удивляет? — она медленно опустила книгу, посмотрела на меня с некоторым любопытством.
— Не удивляет! Мне приятно найти симпатичную собеседницу. Я им очень увлекаюсь!
— Смотрите, не очень увлекайтесь!
— А он вам нравится?
— Мне скоро выходить! — заявила девушка и встала.
Электричка остановилась, двери вагона с опозданием открылись. Их дикий скрип предвещал скорую социал-демократическую революцию, о которой ещё говорил Ленин. Пассажиры еле успели выскочить из вагона. Мне вспомнились кадры фильма о взятии Смольного. Девушка с Довлатовым вышли из вагона революции и скрылись в толпе. Я успел заметить, как она положила его в сумку. Я смотрел в окно. Мужики и бабки сновали по перрону, неся свою поклажу на себе. Это Ленин им обещал дать землю, крестьянам-дачникам. Толпа на секунду расступилась. Мужик в зелёной солдатской рубашке с большой седой бородой сидел на лавке, пил пиво, запрокидывая голову назад. Готовый кадр к кинофильму…
Поезд тронулся, унося меня в вагоне революции в неизвестность. «Сколько же прошло времени?» — вспоминал я. «Десять? Двадцать? Может семьдесят? Это и есть новая жизнь? Может, всё так и осталось, как было?»
Довлатов познакомил меня с новой Российской жизнью, в которой сам так и не успел побывать.
28.09.03 Москва
Тем временем:
...
Когда же он приказал батраку: «Забери подушку, сними полушубок и принеси трубку», — то почувствовал, как греет
солнце и как пот выступает у него на лбу. Приступ миновал.
— Теперь черед другой лихорадки, — проговорил он, разжигая черную трубку, — сейчас явится окружной судья.
Внизу, на дороге, которая вилась среди виноградников, затарахтел экипаж и послышался негодующий голос судьи:
— Я т те покажу! Хорош кучер! Дай только остановиться, я всыплю тебе пяток горячих! Эк тебя развезло!
— Сердитый, — вздохнул Болл Янош, — строго будет допрашивать.
Экипаж остановился возле дома, и из него степенно, с достоинством вылез окружной судья, держа связку бумаг под мышкой. Он направился на веранду к Боллу, который уже шел ему навстречу, попыхивая трубкой.
После обычных приветствий судья представился:
— Я Омане Бела. Приступим к допросу.
Он положил бумаги на стол, сел, закинув ногу на ногу, постучал пальцем по столу и произнес:
— Да, плохи ваши дела, голубчик.
Болл Янош тоже присел и пожал плечами.
— Вот так, дорогой. Печально это, — продолжал судья. — Когда же вы, милейший, застрелили цыгана Бургу?
— Нынче как раз неделя, — ответствовал Болл. — Это случилось в пять часов. Не желаете ли сигару? — спросил он, вынимая из кармана портсигар. — Очень хорошие. Банатский табак.
Окружной судья взял сигару и, обминая ее кончик, небрежно бросил:
— Так вы говорите, что это случилось в пять часов двадцать первого июня?
— Да, ответил помещик, — точно в пять часов двадцать первого июня. Двадцать третьего уже похоронили. Позвольте, он протянул судье огонек.
— Покорно благодарю, — сказал Омане Бела. — Итак, при вскрытии было обнаружено, что Бурга убит из дробовика выстрелом в спину.
— Совершенно верно, — подтвердил Болл, — ланкастер, номер одиннадцать.
— Все это очень прискорбно. Откуда, вы говорите, этот табачок?
— Из Баната. С вашего позволения, я прикажу работнику принести немного вина?
— Оно бы недурно, — разрешил окружной судья. — Выпьем по чарочке и продолжим допрос.
Вино мгновенно появилось на столе. Помещик наполнил бокалы.
— Ваше здоровье!
— Благодарствую… Собачья должность!
Окружной судья приподнял бокал и с видом знатока принялся разглядывать вино на солнце...
