Все статьи

Из записных книжек Геннадия Кабалкина. (О Довлатове)

В 70-е годы, в периоды обескураживающего безденежья Сергей Довлатов шел работать в многотиражку ЛОМО "Знамя прогресса". Конечно, это была не единственная, как бы сейчас сказали "корпоративная газета", в которой он работал, но,в отличие от корабельной многотиражки "За кадры верфям", в наше "Знамя" Довлатов вошел дважды -- до отъезда в Таллин и после.

В канонических текстах ломовскую многотиражку он упомянул дважды, но это вовсе не повод думать, что народ в редакции ему не понравился, -- про таллинскую жену Тамару он и вовсе написал всего один раз.
Мы его полюбили почти все и сразу, а машинистка Люся, практически наш Белинский, стала печатать его тексты в двух экземплярах и половину давала почитать еще до номера. Это была слава.
Уже тогда Геннадий Кабалкин, корреспондент нашей многотиражки, писал записные книжки, куда попадало все, что его поражало. С приходом Довлатова туда стал попадать практически один Довлатов. Однако ничего и никогда из этих записок не было опубликовано.
Геннадия Кабалкина не стало два года назад, и я уверена, он разрешил бы напечатать отрывки из записок и сохраненные им тексты Сергея Довлатова, точно зная, что когда-нибудь нам это будет интересно. И ему, и Довлатову, всем спасибо.
Ирина Чуди, в 1970-е корреспондент газеты "Знамя прогресса"


Заходит в редакцию незнакомец. Не спеша оглядывается, и сразу в мой угол. Молча протягивает бумажонку, сложенную вчетверо. Приятно все-таки: верят люди прессе, надеются. Разворачиваю:
"Гена! Податель сего -- мой друг и кредитор А. (Саша) Севостьянов. Он же певец сельской нови и видный русский гум(м)манист меня. Находясь в засаде, я прошу Тебя выдать А. (Саше) 7 р. (семь) 60 коп., принадлежащие мне, а точнее -- ему. О делах не пишу, будучи невменяем. Сергей Довлатов".
* * *
Прихожу после отпуска пораньше. Одинокий Довлатов бодренько знакомит с редакционными новостями:
-- Хотя тебя не было, жизнь не стоит на месте, -- усмехается он. -- Боря в больнице. Сабило под следствием. И уже сочиняет повесть. Он уверен: правосудие разберется и докажет, что писатель не может ограбить швейцара. Как говорит один мой знакомый, писатель может ударить женщину поленом по лицу, но ограбить швейцара -- ни в коем случае.
* * *
Сережа Довлатов спрашивает:
-- Неужели тебе не хочется вырваться отсюда и зарабатывать на хлеб свободным трудом?
-- А тебе?
-- Совокупность причин, по которым я тут, -- отсутствие дисциплины.
* * *
Вечером позвонил Довлатов:
-- Ты не знаешь, куда можно пристроить дородную эффектную даму с пятой графой, по которой сразу видно, что ей надо работать и кушать?
* * *
По делу об "ограблении" швейцара на Пряжку возили Ивана Сабило -- для судмедэкспертизы. Потом он многозначительно намекал на повышенный интерес психиатров к его персоне:
-- Не каждый ведь день привозят к ним писателя!
-- Ваничка! -- немедленно возник Довлатов. -- Там же бывали Достоевский и Гаршин!.. Так что твое появление, скорей всего, прошло незамеченным.
* * *
Целое утро Довлатов сочинял письмо следователю от имени группы сотрудников редакции. Из послания сего стало ясно, что мы знаем И. Сабило как честного человека, а история со швейцаром -- просто пьяная глупость. Все подписали. Даже Люся, машинистка. Только Рита сказала:
-- Мне нельзя, я -- профгруппорг.
Сережа, покончив с письмами и звонками литераторам под девизом "Все на защиту Сабило!", довольный, потирая руки:
-- Ну и здорово я сегодня преуспел на почве гуманизма...
* * *
Прошлись с Сережей Довлатовым до Пяти углов. Все алкаши по дороге громко и уважительно здоровались с ним.
Сережа рассказывал о приезде в Питер американского издателя. Его здесь буквально затерроризировали поэты. Где-то в Гостином затащили под арку и принялись читать свои стихи. А потом, чуть ли не ультимативно, призывали издать сборник из 76 имен.
Издатель, увидев нашу книжную бедность, жаловался на скудость своих финансовых возможностей:
-- Я вижу, -- сказал американец, -- что мог бы стать миллионером, если бы мне на две недели разрешили открыть книжный магазин на Литейном...
* * *
У Довлатова дома попугаи. И он их называет именами своих бывших подруг -- Ася, Наташа и так далее. Потом оказалось, правда, что Наташа -- это он, и Сережа переименовал ее в Натана.
* * *
Входит Сережа в красивой потертого вельвета куртке. Хаки. Парткомовская секретарша (пришла за номером) обалдела.
Какай ты элегантный, говорит.
-- Элегантный Леже. А я только одной с ним комплекции.
-- Господи, она же точно не знает, кто такой Леже, а главное, что он уже умер.
* * *
Вызвали в КГБ. Капитан Качкин спрашивает:
-- Вы давали читать книги антисоветского содержания?
-- Давал.
-- А откуда они у вас?
-- Остались от Довлатова.
Качкин обиделся:
-- Что же мы в Нью-Йорк поедем его допрашивать?
* * *
В Ленинграде Довлатов потерял заводской пропуск на ЛОМО и бесплатную проездную карточку, а потом уволился и отбыл в Таллин. Но ответ. секретарь Бинкин достал его и там. Сережа прислал объяснительную:
"Извещаю вас о том, что выданная мне транспортная карточка (сроком на один год) потеряна мною в ноябре месяце. Все попытки разыскать ее через милицию и Бюро находок не увенчались успехом".
* * *
Встретил в Лениздате Сережу Довлатова. Рассказывает, что "за бугром" скоро напечатают книжку его рассказов.
-- Твой читатель здесь, -- говорю я. -- А там две недели пошумят о тебе -- и все.
-- Как ты рассуждаешь, -- качает головой Сережа и улыбается. - Ведь выйдет книжка! Пусть маленькая! Но она же каплей вольется в мировую культуру.

Тем временем:

...

I did not intend in the first instance to depart from the plan of selection in the case of Dante; but when I considered what an extraordinary person he was,--how intense is every thing which he says,--how widely he has re-attracted of late the attention of the world,--how willingly perhaps his poem might be regarded by the reader as being itself one continued story (which, in fact, it is), related personally of the writer,--and lastly, what a combination of difficulties have prevented his best translators in verse from giving the public a just idea of his almost Scriptural simplicity,--I began to think that an abstract of his entire work might possibly be looked upon as supplying something of a desideratum. I am aware that nothing but verse can do perfect justice to verse; but besides the imperfections which are pardonable, because inevitable, in all such metrical endeavours, the desire to impress a grand and worshipful idea of Dante has been too apt to lead his translators into a tone and manner the reverse of his passionate, practical, and creative style--a style which may be said to write things instead of words; and thus to render every word that is put out of its place, or brought in for help and filling up, a misrepresentation. I do not mean to say, that he himself never does any thing of the sort, or does not occasionally assume too much of the oracle and the schoolmaster, in manner as well as matter; but passion, and the absence of the superfluous, are the chief characteristics of his poetry. Fortunately, this sincerity of purpose and utterance in Dante render him the least pervertible of poets in a sincere prose translation; and, since I ventured on attempting one, I have had the pleasure of meeting with an express recommendation of such a version in an early number of the _Edinburgh Review_.[1]

The abstract of Dante, therefore, in these volumes (with every deprecation that becomes me of being supposed to pretend to give a thorough idea of any poetry whatsoever, especially without its metrical form) aspires to be regarded as, at all events, not exhibiting a false idea of the Dantesque spirit in point of feeling and expression...

Данте Алигьери (Dante Alighieri)   
«Stories from the Italian Poets with Lives of the Writers»