Из записных книжек Геннадия Кабалкина. (О Довлатове)

В 70-е годы, в периоды обескураживающего безденежья Сергей Довлатов шел работать в многотиражку ЛОМО "Знамя прогресса". Конечно, это была не единственная, как бы сейчас сказали "корпоративная газета", в которой он работал, но,в отличие от корабельной многотиражки "За кадры верфям", в наше "Знамя" Довлатов вошел дважды -- до отъезда в Таллин и после.

В канонических текстах ломовскую многотиражку он упомянул дважды, но это вовсе не повод думать, что народ в редакции ему не понравился, -- про таллинскую жену Тамару он и вовсе написал всего один раз.
Мы его полюбили почти все и сразу, а машинистка Люся, практически наш Белинский, стала печатать его тексты в двух экземплярах и половину давала почитать еще до номера. Это была слава.
Уже тогда Геннадий Кабалкин, корреспондент нашей многотиражки, писал записные книжки, куда попадало все, что его поражало. С приходом Довлатова туда стал попадать практически один Довлатов. Однако ничего и никогда из этих записок не было опубликовано.
Геннадия Кабалкина не стало два года назад, и я уверена, он разрешил бы напечатать отрывки из записок и сохраненные им тексты Сергея Довлатова, точно зная, что когда-нибудь нам это будет интересно. И ему, и Довлатову, всем спасибо.
Ирина Чуди, в 1970-е корреспондент газеты "Знамя прогресса"

Заходит в редакцию незнакомец. Не спеша оглядывается, и сразу в мой угол. Молча протягивает бумажонку, сложенную вчетверо. Приятно все-таки: верят люди прессе, надеются. Разворачиваю:
"Гена! Податель сего -- мой друг и кредитор А. (Саша) Севостьянов. Он же певец сельской нови и видный русский гум(м)манист меня. Находясь в засаде, я прошу Тебя выдать А. (Саше) 7 р. (семь) 60 коп., принадлежащие мне, а точнее -- ему. О делах не пишу, будучи невменяем. Сергей Довлатов".
* * *
Прихожу после отпуска пораньше. Одинокий Довлатов бодренько знакомит с редакционными новостями:
-- Хотя тебя не было, жизнь не стоит на месте, -- усмехается он. -- Боря в больнице. Сабило под следствием. И уже сочиняет повесть. Он уверен: правосудие разберется и докажет, что писатель не может ограбить швейцара. Как говорит один мой знакомый, писатель может ударить женщину поленом по лицу, но ограбить швейцара -- ни в коем случае.
* * *
Сережа Довлатов спрашивает:
-- Неужели тебе не хочется вырваться отсюда и зарабатывать на хлеб свободным трудом?
-- А тебе?
-- Совокупность причин, по которым я тут, -- отсутствие дисциплины.
* * *
Вечером позвонил Довлатов:
-- Ты не знаешь, куда можно пристроить дородную эффектную даму с пятой графой, по которой сразу видно, что ей надо работать и кушать?
* * *
По делу об "ограблении" швейцара на Пряжку возили Ивана Сабило -- для судмедэкспертизы. Потом он многозначительно намекал на повышенный интерес психиатров к его персоне:
-- Не каждый ведь день привозят к ним писателя!
-- Ваничка! -- немедленно возник Довлатов. -- Там же бывали Достоевский и Гаршин!.. Так что твое появление, скорей всего, прошло незамеченным.
* * *
Целое утро Довлатов сочинял письмо следователю от имени группы сотрудников редакции. Из послания сего стало ясно, что мы знаем И. Сабило как честного человека, а история со швейцаром -- просто пьяная глупость. Все подписали. Даже Люся, машинистка. Только Рита сказала:
-- Мне нельзя, я -- профгруппорг.
Сережа, покончив с письмами и звонками литераторам под девизом "Все на защиту Сабило!", довольный, потирая руки:
-- Ну и здорово я сегодня преуспел на почве гуманизма...
* * *
Прошлись с Сережей Довлатовым до Пяти углов. Все алкаши по дороге громко и уважительно здоровались с ним.
Сережа рассказывал о приезде в Питер американского издателя. Его здесь буквально затерроризировали поэты. Где-то в Гостином затащили под арку и принялись читать свои стихи. А потом, чуть ли не ультимативно, призывали издать сборник из 76 имен.
Издатель, увидев нашу книжную бедность, жаловался на скудость своих финансовых возможностей:
-- Я вижу, -- сказал американец, -- что мог бы стать миллионером, если бы мне на две недели разрешили открыть книжный магазин на Литейном...
* * *
У Довлатова дома попугаи. И он их называет именами своих бывших подруг -- Ася, Наташа и так далее. Потом оказалось, правда, что Наташа -- это он, и Сережа переименовал ее в Натана.
* * *
Входит Сережа в красивой потертого вельвета куртке. Хаки. Парткомовская секретарша (пришла за номером) обалдела.
Какай ты элегантный, говорит.
-- Элегантный Леже. А я только одной с ним комплекции.
-- Господи, она же точно не знает, кто такой Леже, а главное, что он уже умер.
* * *
Вызвали в КГБ. Капитан Качкин спрашивает:
-- Вы давали читать книги антисоветского содержания?
-- Давал.
-- А откуда они у вас?
-- Остались от Довлатова.
Качкин обиделся:
-- Что же мы в Нью-Йорк поедем его допрашивать?
* * *
В Ленинграде Довлатов потерял заводской пропуск на ЛОМО и бесплатную проездную карточку, а потом уволился и отбыл в Таллин. Но ответ. секретарь Бинкин достал его и там. Сережа прислал объяснительную:
"Извещаю вас о том, что выданная мне транспортная карточка (сроком на один год) потеряна мною в ноябре месяце. Все попытки разыскать ее через милицию и Бюро находок не увенчались успехом".
* * *
Встретил в Лениздате Сережу Довлатова. Рассказывает, что "за бугром" скоро напечатают книжку его рассказов.
-- Твой читатель здесь, -- говорю я. -- А там две недели пошумят о тебе -- и все.
-- Как ты рассуждаешь, -- качает головой Сережа и улыбается. - Ведь выйдет книжка! Пусть маленькая! Но она же каплей вольется в мировую культуру.

Тем временем:

... Он может изгнать друзей
истины, но истина превозможет; он может унизить художника, но искусства
подделать он не в состоянии. Правда, явление весома обычное, что наука и
искусство преклоняются пред духом времени и что критический вкус
предписывает творческому законы. Где характер становится непреклонным и
твердым, там наука строго оберегает свои границы и искусство движется в
тяжких оковах правил; где, напротив, характер становится слабым и дряблым,
там наука стремится к тому, чтобы понравиться, и искусство - к тому, чтобы
доставить удовольствие. В течение целых столетий философы и художники
работают над тем, чтобы внедрить в низы человечества истину и красоту;
первые гибнут, но истина и красота обнаруживаются победоносно со
свойственной им несокрушимою жизненной силой. Художник, конечно, дитя века,
но горе ему, если он в то же время и воспитанник или даже баловень его.
Пусть благодетельное божество своевременно отторгнет младенца от груди
матери, дабы вскормить его молоком лучших времен, и даст дозреть до
совершеннолетия под дальним греческим небом. И после того как он станет
мужем, пусть он, в образе пришельца, вернется в свое столетие, но не для
того, чтобы прельщать его, своим появлением, но ради того, чтобы беспощадно,
подобно сыну Агамемнона, очистить его. Содержание он, конечно, заимствует из
современности, но форму - из более благородного времени; он возьмет ее и вне
всякого времени из безусловного, единства своего существа. Здесь из чистого
эфира его демонической природы, льется источник красоты, не зараженный
испорченностью поколений и времен, которые кружатся глубоко под ним в мутном
водовороте.
т.6 стр.276

Не о тех говорю я, которые только потому поносят граций, что никогда не
были ими обласканы. Каким образом могли бы оценить тихую работу вкуса по
отношению к внутреннему и внешнему человеку и не обратить внимания на
существенные выгоды культа прекрасного те, которые не имеют иного мерила
ценности, кроме потраченного труда и ощутительной пользы?..

Шиллер Иоганн Кристоф Фридрих (Johann Christoph Friedrich Schiller)
«Цитаты»