Из записных книжек Геннадия Кабалкина. (О Довлатове)
В 70-е годы, в периоды обескураживающего безденежья Сергей Довлатов шел работать в многотиражку ЛОМО "Знамя прогресса". Конечно, это была не единственная, как бы сейчас сказали "корпоративная газета", в которой он работал, но,в отличие от корабельной многотиражки "За кадры верфям", в наше "Знамя" Довлатов вошел дважды -- до отъезда в Таллин и после.
В канонических текстах ломовскую многотиражку он упомянул дважды, но это вовсе не повод думать, что народ в редакции ему не понравился, -- про таллинскую жену Тамару он и вовсе написал всего один раз. Мы его полюбили почти все и сразу, а машинистка Люся, практически наш Белинский, стала печатать его тексты в двух экземплярах и половину давала почитать еще до номера. Это была слава. Уже тогда Геннадий Кабалкин, корреспондент нашей многотиражки, писал записные книжки, куда попадало все, что его поражало. С приходом Довлатова туда стал попадать практически один Довлатов. Однако ничего и никогда из этих записок не было опубликовано. Геннадия Кабалкина не стало два года назад, и я уверена, он разрешил бы напечатать отрывки из записок и сохраненные им тексты Сергея Довлатова, точно зная, что когда-нибудь нам это будет интересно. И ему, и Довлатову, всем спасибо. Ирина Чуди, в 1970-е корреспондент газеты "Знамя прогресса"
Заходит в редакцию незнакомец. Не спеша оглядывается, и сразу в мой угол. Молча протягивает бумажонку, сложенную вчетверо. Приятно все-таки: верят люди прессе, надеются. Разворачиваю: "Гена! Податель сего -- мой друг и кредитор А. (Саша) Севостьянов. Он же певец сельской нови и видный русский гум(м)манист меня. Находясь в засаде, я прошу Тебя выдать А. (Саше) 7 р. (семь) 60 коп., принадлежащие мне, а точнее -- ему. О делах не пишу, будучи невменяем. Сергей Довлатов". * * * Прихожу после отпуска пораньше. Одинокий Довлатов бодренько знакомит с редакционными новостями: -- Хотя тебя не было, жизнь не стоит на месте, -- усмехается он. -- Боря в больнице. Сабило под следствием. И уже сочиняет повесть. Он уверен: правосудие разберется и докажет, что писатель не может ограбить швейцара. Как говорит один мой знакомый, писатель может ударить женщину поленом по лицу, но ограбить швейцара -- ни в коем случае. * * * Сережа Довлатов спрашивает: -- Неужели тебе не хочется вырваться отсюда и зарабатывать на хлеб свободным трудом? -- А тебе? -- Совокупность причин, по которым я тут, -- отсутствие дисциплины. * * * Вечером позвонил Довлатов: -- Ты не знаешь, куда можно пристроить дородную эффектную даму с пятой графой, по которой сразу видно, что ей надо работать и кушать? * * * По делу об "ограблении" швейцара на Пряжку возили Ивана Сабило -- для судмедэкспертизы. Потом он многозначительно намекал на повышенный интерес психиатров к его персоне: -- Не каждый ведь день привозят к ним писателя! -- Ваничка! -- немедленно возник Довлатов. -- Там же бывали Достоевский и Гаршин!.. Так что твое появление, скорей всего, прошло незамеченным. * * * Целое утро Довлатов сочинял письмо следователю от имени группы сотрудников редакции. Из послания сего стало ясно, что мы знаем И. Сабило как честного человека, а история со швейцаром -- просто пьяная глупость. Все подписали. Даже Люся, машинистка. Только Рита сказала: -- Мне нельзя, я -- профгруппорг. Сережа, покончив с письмами и звонками литераторам под девизом "Все на защиту Сабило!", довольный, потирая руки: -- Ну и здорово я сегодня преуспел на почве гуманизма... * * * Прошлись с Сережей Довлатовым до Пяти углов. Все алкаши по дороге громко и уважительно здоровались с ним. Сережа рассказывал о приезде в Питер американского издателя. Его здесь буквально затерроризировали поэты. Где-то в Гостином затащили под арку и принялись читать свои стихи. А потом, чуть ли не ультимативно, призывали издать сборник из 76 имен. Издатель, увидев нашу книжную бедность, жаловался на скудость своих финансовых возможностей: -- Я вижу, -- сказал американец, -- что мог бы стать миллионером, если бы мне на две недели разрешили открыть книжный магазин на Литейном... * * * У Довлатова дома попугаи. И он их называет именами своих бывших подруг -- Ася, Наташа и так далее. Потом оказалось, правда, что Наташа -- это он, и Сережа переименовал ее в Натана. * * * Входит Сережа в красивой потертого вельвета куртке. Хаки. Парткомовская секретарша (пришла за номером) обалдела. Какай ты элегантный, говорит. -- Элегантный Леже. А я только одной с ним комплекции. -- Господи, она же точно не знает, кто такой Леже, а главное, что он уже умер. * * * Вызвали в КГБ. Капитан Качкин спрашивает: -- Вы давали читать книги антисоветского содержания? -- Давал. -- А откуда они у вас? -- Остались от Довлатова. Качкин обиделся: -- Что же мы в Нью-Йорк поедем его допрашивать? * * * В Ленинграде Довлатов потерял заводской пропуск на ЛОМО и бесплатную проездную карточку, а потом уволился и отбыл в Таллин. Но ответ. секретарь Бинкин достал его и там. Сережа прислал объяснительную: "Извещаю вас о том, что выданная мне транспортная карточка (сроком на один год) потеряна мною в ноябре месяце. Все попытки разыскать ее через милицию и Бюро находок не увенчались успехом". * * * Встретил в Лениздате Сережу Довлатова. Рассказывает, что "за бугром" скоро напечатают книжку его рассказов. -- Твой читатель здесь, -- говорю я. -- А там две недели пошумят о тебе -- и все. -- Как ты рассуждаешь, -- качает головой Сережа и улыбается. - Ведь выйдет книжка! Пусть маленькая! Но она же каплей вольется в мировую культуру.
Тем временем:
... Даже они наконец уморились и ждут не дождутся решения суда. И в ожидании приговора А Чо стал припоминать, как он подписал контракт и сел на пароход, отправлявшийся на Таити. В приморской деревушке, откуда А Чо был родом, прокормиться становилось все трудней и трудней, и он не помнил себя от счастья, когда ему представился случай завербоваться на пять лет в южные моря, чтобы зарабатывать там по пятьдесят мексиканских центов в день. Мало ли взрослых мужчин в его деревне гнули спину целый год за десять мексиканских долларов, и мало ли женщин за половину этой суммы плели сети круглый год. В домах богатых лавочников служанкам платили в год четыре доллара. А он будет получать целых пятьдесят центов в день; за день, один единственный день, такая куча денег! Не беда, что работа тяжелая! Через пять лет его отправят домой — так это и в контракте написано, — и больше он никогда не станет работать. Он вернется богатым, у него будут собственный дом, жена, дети, и ребятишки будут расти и почитать его… Да, вот еще что: за домом он разобьет маленький садик, уединенный уголок для размышлений и отдыха. Там у него будет крохотный пруд с золотыми рыбками и три или четыре деревца, а на них колокольчики, и чуть подует ветерок — они зазвенят. А сад свой он обнесет высокой стеной, чтобы ничто его не тревожило и он мог бы спокойно думать и отдыхать…
Что ж, три года из положенных пяти он уже отработал. Своим трудом сколотил себе состояние: на родине он и теперь считался бы богатым человеком. Еще каких нибудь два года, и он навсегда расстанется с плантацией на Таити и сможет хоть до самой смерти все только думать и отдыхать у себя дома. Но сейчас он терпит убыток из за того, что, на свою беду, оказался свидетелем убийства Чун Га. Три недели он провалялся в тюрьме и каждый день терял по пятьдесят центов. Ну, ничего, скоро суд решит, и он вернется на плантацию.
А Чо было двадцать два года. Добродушный, всегда веселый, он то и дело улыбался. Как и все азиаты, он был худощав, но лицо у него было полное, круглое, как луна, и излучало такое благодушие и душевную теплоту, какие редко встретишь у его соотечественников...
